Четыре года назад после пятнадцати лет безаварийного вождения я поцарапала чужую машину – выезжала из слепого поворота и не заметила. Вышедший из автомобиля водитель ошарашенно спросил: “Вы куда смотрели?!”. “Я вас не видела, простите”, – не менее ошарашенно ответила я. А он там был, ощутимо и присутственно ехал, но я – не видела. Смотрела по сторонам, смотрела назад, смотрела прямо на него, но – не видела. На заднем сиденье устроили скандал дети – вопили, ругались, и хотя я смотрела, я на самом деле не смотрела. И.. не увидела.
Мы каждый день куда-то едем, и каждый день на заднем сиденье гвалт. Внутренний страх начинает вопить, что вперед нельзя и срочно надо остановиться. Потребность в одиночестве требует немедленно всех высадить и красиво втопить педаль газа в пол. Обида вкрадчиво нашептывает на ухо демотиваторы и тычет пухлым пальчиком в пустую карту дорог, ей всегда есть, куда ткнуть, но ехать – некуда. Сомнения тройняшками причитают, вопрошая, зачем мы вообще куда-то поперлись, сидели бы тихо дома. Тревога трясется и охает на поворотах. Паника визжит и клекочет, что не доедем. Зависть бесконечно брюзжит, что она заслужила большее, чем семиместный семейный Пежо. Амбиции орут, что мы еле тащимся. Упрямство пытается всех перекричать, чтобы заткнулись.
Я научилась в дороге ставить детям музыку и аудиокниги. Научилась говорить железным, не терпящим пререканий голосом: “Я за рулем. Всем молчать и не мешать”. Дети, в свою очередь, почти научились вести себя тихо, это уже происходит довольно часто, но еще чаще я научилась отключаться от их склок и нытья. И научилась видеть черные машины справа.
Весь наш внутренний багаж – курятник воплей и брюзжания – там, на заднем сиденье. Когда есть время, и я высаживаю на обочину одиночество, обещаю купить “Теслу” амбициям, и пристегиваю страх пятиточечным ремнем. Но чаще времени нет. Мне осталось каких-то тридцать лет, и мне надо на Север. И визит в психдиспансер со всей этой гоп-компанией не вписывается в мой маршрут. А если во время движения обернуться и потребовать, чтобы все заткнулись, я не увижу черную машину справа.
На заднем сидении периодически так и стоит свара и гвалт. Но мне надо на Север. И я – за рулем.
Один внутренний голос кричит изнутри прямо в висок: “Так нечестно! Я – хорошая – Я – маленькая – пожалейте МЕНЯ – МНЕ трудно – МЕНЯ никто не любит – все МЕНЯ бросили – Я совсем-совсем одна – Я не хочу ничего решать – Я не хочу ничего делать – это ВЫ во всем виноваты – Я хочу на ручки”!
Другой голос диктует в другой висок холодно и жестко: “Ишь, чего захотела – ТЫ не заслужила – посмотри на СЕБЯ – кому ТЫ нужна – ХВАТИТ ныть – ТЫ ничего не доводишь до конца – всем на ТЕБЯ плевать – ТРЯПКА – ДОСТАЛА – УРОДКА – СЛАБАЧКА”!
Они бродят по разным комнатам – обиженный ребенок и критик – и борются за доступ к микрофону, чтобы выплюнуть наружу больное. Ребенок проклинает критичного и черствого родителя. Критик презирает слабого и неуверенного ребенка. Ребенок ищет себе родителя – заботливого, эмпатичного, терпеливого, чуткого. Ищет в каждом партнере, ищет в каждом встречном – и неизбежно разочаровывается. Критикующий родитель ищет себе другого ребенка – удобного, собранного, послушного, трудолюбивого. Этот не заслуживает ничего, кроме пинков и критики. Без жестких мер эта размазня же просто никогда не повзрослеет, не справится, не выживет. Ищет другого, правильного ребенка – в детстве, в школе, в университете, на первой работе, второй, в клубе, театре, библиотеке – и не находит, потому что другого не существует.
Они не знают, что они есть друг у друга, там, внутри, за стеной. Неужели, они правда не знают?
Я сидела на кухне и размышляла. Дети спали, ночь, тишина. После первого развода прошел год, и я так устала слышать плачь этого недолюбленного одинокого ребенка внутри, что сказала себе: “Эй! Ты же умеешь! Ты же умеешь быть с детьми терпеливой, чуткой, честной, поддерживающей! Ты же самая лучшая мама, верно? Ну так вот, той девочке внутри очень нужна такая”.
Так у меня голове появилась моя собственная, заботливая, любящая мама.
Ей можно рассказать, как страшно, как нужна любовь, как одиноко, нечестно. И она скажет “Прости меня. Я не видела, как тебя плохо. Я с тобой. Я за тебя. Я никому не дам тебя в обиду”.
И девочку отпустит немного:
“Ничего, мам. Я понимаю. Ты просто переживала”.
И маму отпустит немного:
“Ты знаешь, я себя ругаю, когда ругаюсь. У меня не всегда получается быть чуткой”.
И девочка внезапно повзрослела:
“Я знаю. Виню тебя иногда, но это от усталости. Не всегда получается быть самостоятельной”.
И в тот момент я дала себе обещание.
И произнесла его вслух в пустой кухне:
“Я сама себе ребенок, и я – сама себе родитель”.
С тех пор они дружат. Когда ребенок ноет и жалуется – родитель смотрит нежно и с терпением. А когда родитель ругается – ребенок улыбается, и знает, что это не всерьез. Оба твердо уверены, что вместе – прорвутся.
На моем обручальном пальце кольцо, бриллиант в платине. Я заказала его у дизайнера, сама, чтобы знать и помнить, что до всех партнеров, родителей и друзей мира у меня есть – я.
Когда грустно, или в голове снова начинается перепалка, я смотрю на игру камня и вспоминаю, что я есть у себя – да.
Та самая пресловутая “любовь к себе” – это вовсе не аффирмации про самую обаятельную и привлекательную.
Любовь к себе – это про целостность. Про право на существование – и ребенка, и родителя. Про право быть вот такими и друг у друга. Про взаимное обещание.
И еще про то, что когда они оба говорят друг другу хорошее, кажется, что звучит только один голос.
Теплый. Спокойный. И … Мой.
Я не помню, какие по счету годы я отращиваю у себя внутри того самого Здорового Взрослого.
Выдержке и мудрости которого завидуешь.
Который не назло, не вопреки, не «чтоб ты подавился»,
не «не дождетесь», не «так тебе и надо», не «а чего ты хотела»,
не «ничего, не сахарный», не «переживешь», не «хватит ныть», не «а я же говорила»,
не «ишь ты, самая умная что ли», не «ты у меня попляшешь», не «молчи за умного сойдешь»,
не «тебя не спрашивали», не «а кто ты вообще такая».
Не вот это все!
Я ращу Здорового Взрослого,
который «мне кажется, ты просто устала, давай-ка отдохнем»,
который «ну, бывает и так», “ты сделала, что могла»,
который «ничего, ты умница и все получится», «у всех бывают неудачи»,
который «господи, это ужасно», «маленькая моя девочка», «я всегда на твоей стороне»,
который «ты можешь на меня рассчитывать», «как я могу тебе помочь».
Вот так правильно!
Когда я с ребенком и у меня возникает перерыв на минутку ответственности (будем честны, его часто, этого перерыва, просто нет), тут только мне решать, кто я сейчас буду: срывающая злобу «мама тоже живой человек» или говорящий правильные вещи Здоровый Взрослый. Это та самая важная минута, когда пора подумать, какие мои слова простреливают ребенку висок и становятся его внутренним голосом, тем самым который будет на протяжении всей жизни нашептывать однажды услышанное.
У меня такой голос есть. Когда-то давно он сказал мне: «Ну а зачем ты себе такое устроила, вот сама и виновата, не надо было!» И я, охлестнутая, сжав зубы, приняла решение всем на свете показать кузькину мать и запустила цепочку необратимых и растянувшихся на годы событий, которые сейчас я могу только отпускать и оплакивать, отпускать и оплакивать; и иногда представлять, что было бы, если бы этот голос сказал: «Не бойся, я с тобой. Прорвемся, я помогу».
Если уж так вышло, что свою самоценность я обрела далеко не сразу, то я не хочу оплошать с самоценностью своих детей. И когда мне не хватает сил действовать ради себя, я нахожу силы – ради них.
No Comments